Тайна фронтовика

Для организации в направлении главного удара противника глубокоэшелонированной линии обороны, создания условий для последующего мощного контрнаступления с тыла, доставки боевой техники, военного снаряжения понадобилось войскам в короткий срок восстановить разрушенные в ходе предшествовавших сражений коммуникации, дороги и мосты, построить новые. Мой друг, сверстник и односельчанин, участник величайшей битвы на Курско-Орловском выступе Гали Муллаянович Валиуллин (на снимке) был очевидцем происходившего.

– Нашей части, – начал он свой рассказ, – было приказано в течение двух дней перекинуть через глубоководную реку с достаточно крутыми берегами мост, способный пропустить танковую колонну. Работали без сна и отдыха, чтобы выполнить приказ в срок. Как к вечеру следующего дня мост стал готов, так они, танки, и подошли.

Головная машина остановилась, не доходя пятьдесят-шестьдесят метров до моста, а за ней – остальные. Тут же открылись люки в башнях и стали высыпать на дорогу офицеры. Они были в парадных формах. Впечатляюще воздействовали на нас на плечах у всех блестящие погоны (они в ту пору только вводились в войсках). В новых гимнастерках, новых галифе и хромовых сапогах любо было глядеть на этих стройных и энергичных молодцев. Действовали они так слаженно, что не потребовалось им ни команды, ни чьего-нибудь даже малейшего усилия, чтобы выстроиться в колонну. Строй образовался как бы сам собой, сходу и мгновенно.

Мое внимание сразу привлек шедший впереди молодой и крепкий офицер, показавшийся мне особенно статным и красивым. Он, видимо, тоже почувствовал на себе пристальный взгляд, тоже посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и тут же мы невольно потянулись друг к другу, и я не во сне, а наяву увидел  перед собой моего односельчанина Зайнуллина Зиннура Мутигулловича (на снимке), с которым росли вместе. Когда мы уже обнялись, он, будто не веря своим глазам, переспросил:

– Ты ли это, Муллагали-абый?

– Да, Зиннур, да, – ответил я, крепче прижимая его к себе.

Мы стояли на дороге, и офицеры в колонне спешно проходили мимо нас вперед.

– Товарищи ушли. Мне больше нельзя оставаться здесь, – сказал виновато Зиннур. – Увидимся еще, когда мы будем возвращаться.

Он пошел догонять колонну, которая уже шла по построенному нами мосту. Мне ничего не осталось, кроме как провожать их взглядом до тех пор, пока они не скрылись на противоположном берегу. А так хотелось побыть с Зиннуром хотя бы часок, вспомнить нашу молодость, вдоволь поговорить от души. Не получилось…

За рекой сразу начиналось мелколесье, которое затем уступало место густому рослому бору. У нас в части поговаривали, будто там спилили деревья и обустроили место для армейского совещания офицеров перед боями. Я ждал Зиннура до ночи, а офицеры не возвращались. Возможно, совещание там затянулось. Время было очень и очень ответственное.

Я не спал уже вторые сутки и был сильно уставший.

– Если меня будет просить офицер, то обязательно разбудите, – предупредил я бодрствующих товарищей и пошел в палатку, чтобы прилечь.

Заглянул ли ко мне Зиннур? Уснул я мгновенно, а проснулся, не знаю, через сколько времени. Вспомнив сразу о Зиннуре, выскочил на дорогу. Там проходят танки. Выбегаю навстречу к каждому, поднимаю руку, останавливаю и спрашиваю:

– Нет ли здесь лейтенанта Зиннура Зайнуллина?

– Может быть, он там, позади, – говорят мне.

И так повторялось до тех пор, пока не отошел от меня последний танк. Зиннура не оказалось и в нем. Словно канул в воду. Почему-то тогда так и не смогли встретиться – это остается загадкой для меня до сих пор.

Скоро и мы вступили в тяжелые бои. Где бы мне потом ни приходилось быть, везде расспрашивал о Зиннуре. Наконец-то, встретил знавших его. «Зиннур Зайнуллин сгорел в танке», – сказали они. «Где, как? Откуда вам известно об этом?» – допытывался я. И они рассказали мне столько, сколько знали сами. Оказывается, еще раньше уже танк Зиннура был подбит в одном из боев и загорелся. Но сам он чудом спасся  и выжил. Оставшись без танка, Зиннур до поры до времени был назначен переводчиком штаба, так как до войны он учился на факультете иностранных языков учительского института и хорошо знал немецкий. Накануне Курской битвы опытного танкиста посадили на новый тяжелый танк, на котором он и принял свой последний бой…

При этих словах голос у Гали Муллаяновича задрожал, в нем усилились нотки неодолимой тоски и сожаления. Я успел заметить, что у бывалого фронтовика наворачиваются слезы и комок подступает к горлу:

– Известие подействовало на меня как гром среди ясного неба, –  продолжал он, взяв себя в руки. – С того момента внутри у меня будто что-то оборвалось, долго не мог оправиться от потрясения и прийти в себя. Не зря же я столько времени  и так настойчиво, так одержимо искал его. Я ведь желал встречи с ним живым! А тут … Словно судьба внезапно свела нас на кишмя кишевшей фронтовой дороге нарочно лишь для того, чтобы с этого момента разлучить навсегда, отчего мне было вдвойне досадно и обидно.

Глубоко переживая свое горе, не раз вспоминал я наше детство, наши совместные игры у подножия горы Алтынтау, наши рыбалки на речке Ря. Зиннур то вставал перед моими глазами веселым и довольно улыбающимся мальчишкой, возвращающимся с речки домой с увесистым уловом, навешанным на ивовый прутик, то разбегался он вовсю  для прыжка с обрывистого берега в омут, то ловко взбирался на высокое дерево или на крутую скалу; то воочию видел я их улицу, двор, дом с соломенной крышей, перебирал в памяти его родителей, членов семьи. Затем моя память до мельчайших подробностей воспроизводила нашу короткую встречу на военной дороге. И все это постепенно  поглощалось языками будущего пламени. Но как ни старался, не мог представить себе его сгоревшим в огне. Не верилось! Не должно было случиться такое с ним…

Бывший фронтовик тяжело вздохнул.

– Вот ведь, годок, как  складываются людские судьбы, – продолжил он. – Кто бы мог подумать, что такие парни, красивые, здоровые, жизнерадостные, сильные и смелые, возьмут да в огне сгорят! А могли горы своротить, никакие трудности их не страшили, никаких непреодолимых барьеров для них, казалось бы, не существовало. Им по силе были самые великие свершения. А такая вот участь. Война проклятая!

Вернувшись домой после демобилизации, я сообщил о нашей встрече с Зиннуром его отцу. После этого Мутигулла-агай часто заглядывал ко мне, переспрашивал, выяснял все подробности, уточнял детали. Уж сколько раз была пересказана мной одна и та же история, а он каждый раз ждал и требовал от меня чего-то большего, нового. Но я не решился сказать ему о главном. Обстоятельства гибели Зиннура остались известны мне одному.

Легко ли носить в себе такую тайну?! Даже после того, как старик постепенно угомонился, я всякий раз, встречаясь с ним, проходя мимо него, переживал угрызение совести, чувствовал себя неловко, виноватым перед ним…

Гали Муллаянович на некоторое время глубоко задумался. А потом вдруг, подняв голову, обратился ко мне:

– Как думаешь, Нагим, правильно ли я поступил, утаив от старика правду о его сыне? Не дает мне покоя этот вопрос¸ не отстает.

– И как же ты сам ответишь на него? – переспросил я.

– Знаешь ли, Нагим, как и я в свое время, Мутигулла-агай не смог заставить себя поверить в гибель Зиннура. Тем более не допускал даже близко к себе мысль о его таком  трагическом и мучительном последнем часе. В нем, как мне чувствовалось, до конца дней жила скрытая надежда, что сын вернется. Сказав правду, я убил бы ее в нем. Быть может, эта маленькая вера была ему опорой в оставшейся жизни.

– Ты поступил честно, как приказывала твоя совесть, – лишь смог сказать я.